?

Log in

No account? Create an account

Предыдущий пост | Следующий пост

Снежинка: окончание

Предыстория
Начало


Ссылка на оригинал: http://www.fanfiktion.de/s/4d4b29fa000032b306701f40/1/Schneekristalle Текст не закончен (всего три главы), вместоэпилог написан переводчиком при активном попустительстве редакторов.
Героический редактор перевода: wendellin
Героический литературный редактор: norlin_ilonwe

3. Снежинка

Ее усталость буквально сдуло ветром, когда она отправилась бродить по длинной колоннаде, подставляя лицо холодным порывам воздуха, насквозь пронизывающим переход. Как этого не хватало в роскошных чертогах! Она окинула взглядом заснеженный ландшафт. Под полуденным солнцем все сияло: крыши домов, нетронутый белый покров на вершине холма... Отсюда, сверху было хорошо видно зимний Химлад, что безлесной равниной простирался с юга почти до самого горизонта, где в ясные дни, подобные сегодняшнему, можно было разглядеть Нан-Эльмот и Регион. Она бы охотнее оказалась там, в Дориате, чем в лапах жестокого принца нолдор!
Эрендис резко отвернулась. Ей нельзя выказывать тоску, она должна быть сильной, иначе никто не поверит истории про странствующую деву нандор, которая ни в чем не повинна, кроме того, что надерзила Куруфину.
«Соберись! – мысленно приказала она себе. – Не смей колебаться! Слишком многое стоит на кону!»
Миновав поворот, она остановилась, оторопев. Перед ней оказалась крытая лестница, пологими витками поднимающаяся в гору. Пришлось высунуться между колоннами, чтобы рассмотреть этот неожиданный подъем. С удивлением Эрендис поняла, что у холма есть еще одна вершина, куда и вела лестница. Оттуда сверху наверняка можно окинуть взором весь город. Задувающий ветер донес равномерные, звонкие звуки ударов. Вот и разгадка! Колоннада вела к кузнице. Но почему она стояла на отшибе, а шел туда такой кружной путь?
Она немного помедлила, но в итоге верх взяли любопытство и упрямство. В конце концов, крыша дома Куруфина по прежнему находилась у нее над головой, так что никто не мог бы упрекнуть ее в нарушении приказа. Поэтому она начала трудный подъем. Одолеть множество ступенек с костылем и поврежденной левой ногой было более чем сложно. Несколько раз она почти впадала в отчаяние и хотела повернуть назад, но упрямо заставляла тело двигаться дальше. Теперь стало ясно, почему над колоннадой соорудили крышу: если бы масса снега, скопившаяся на вершине холма, обрушилась на лестницу, потребовалось бы немало усилий, чтобы расчистить путь.
Когда долгий путь завершился на последней ступеньке, девушка ощутила себя полностью истощенной и устало привалилась к колонне. На лбу выступил пот, здоровые рука и нога дрожали от напряжения, ушибы ребер снова напомнили о себе болью, а в левом бедре кололо. Задыхаясь, Эрендис поглядела на оставшуюся внизу лестницу и не смогла сдержать торжествующей улыбки, которая, впрочем, тут же увяла, едва пришло осознание, что придется столько же хромать обратно. Но она отринула эти мысли, сосредоточившись на цели своего пути, и огляделась. Глаза ее округлились.
Лестница привела ее к чему-то вроде мощеного дворика, заботливо очищенного  от снега. Навесы и домики располагались здесь полукругом, между ними переплетались дорожки, ведущие к другим постройкам, жавшимся к вершине холма, словно в поисках защиты от ветра и непогоды. Ей показалось удивительным, что на строительство не пошла древесина — все дома были сложены из сверкающих серо-белых камней. Девушка благоговейно смотрела на изящные строения, казавшиеся высеченными из цельной глыбы — нельзя было понять, где заканчивается один камень и начинается другой. Она протянула руку к ближайшей стене, возведенной словно бы силой чар, и провела ладонью по украшенным каменными цветами колоннам, несущим филигранную куполообразную крышу. Пальцы скользнули по гладкому, холодному камню, не обнаружив в нем ни малейшего изъяна. Она с удивлением коснулась тонких цветов, изображенных с такой любовью к деталям, что ей почти почудилась бархатистая нежность живых лепестков.
Вновь позабыв об усталости, эллет похромала дальше — взглянуть на строения вокруг. Сердце заколотилось быстрее, и она почувствовала себя такой взволнованной, маленький и незначительной, как никогда прежде. С пугающей ясностью она поняла, что ее глазам предстало слабое отражение города нолдор в Амане — Тириона. Никогда ей не доводилось видеть подобное искусство, величие и достоинство. Строения сияли такой красотой, что ее сердце чуть не разорвалось. На глаза навернулись слезы.
Ни одна постройка здесь не походила на другую, каждый чертог был возведен иным способом, нежели другие: часть зданий была открытыми, легкими и изящными, часть — укрепленными и величественными. Некоторые строения словно перетекали одно в другое, иные стояли особняком. Были там и чертоги, гордо вздымавшиеся в ледяное, голубое небо маленькими башнями. Другие, наоборот, лепились к холму, как дитя к материнской груди. Каждое здание мастера украсили особо: цветами, или сияющими кристаллами, крупными надписями на незнакомом ей языке, барельефами с изображениями давних деяний и историй, лепниной с картинами жизни далеко за Морем. Это место было отражением силы, мудрости, честолюбия и бесконечной скорби по какой-то ужасной потере. В каждой колонне, каждом куполе, каждом каменном цветке читалась чистая любовь и терзавшая мастера тоска. Повсюду, казалось, разливался мягкий свет: по скалам, по искрящимся драгоценным камням, по изгибам каменных лепестков. По щекам Эрендис невольно покатились слезы. Чуждая, скорбная величественность этого места глубоко ее тронула.
— Красиво, правда? — раздался между построек тихий голос. Эллет порывисто обернулась и увидела Куруфина, наполовину скрытого барельефом с розами, чьи лепестки усыпали алые драгоценные камни. Кажется, она целую вечность смотрела на него — темно-карие глаза, блестящие от слез, встретились с изумрудными, хранящими неизбывную тоску. Девушка моргнула, и волшебство мгновения рассеялось. Она уставилась в пол и слегка всхлипнула, поспешно вытирая слезы.  
— Простите, лорд, я только хотела... — у нее сорвался голос. Эллет уже не помнила, зачем она выбралась из дома. Магия этого места совершенно смешала ее чувства и воспоминания.
— Я припоминаю, что категорически запретил тебе покидать дом без моего разрешения, — угрожающе тихо произнес эльда. Девушка проглотила ком в горле. От холода в его голосе у нее перехватило дыхание, а сердце испуганно забилось.
— Ты сказал, мне можно свободно ходить под крышей дома, — начала она дрожащим голосом, все еще глядя в пол. Смотреть в сердитые зеленые глаза не доставало смелости. — Я так и сделала.
Помедлив, она все же бросила осторожный взгляд из-под густых ресниц. Куруфин растерянно посмотрел на нее, затем на крытую колоннаду и снова на нее. Она ошибается или в его глазах вспыхнула насмешка?
— Однако сейчас ты, без сомнения, не под крышей, как ты, наверно, заметила, моя дорогая Ровайльталь, — с иронией ответил он и скрестил руки на груди. Девушка бросила излишний взгляд на голубое вечернее небо без единого облачка.
— Да, лорд, — прошептала она и снова уставилась в пол, но с внезапно загоревшейся смелостью, которую так ценили ее сородичи, вдруг упрямо подняла взор и взглянула в его лицо, застывшее победным выражением.  — Но только потому, что меня околдовало это чудесное место. Как можно требовать, чтобы сердце осталось глухо к такой красоте, прелести и бесконечной тоске? Я родилась в сумраке и скиталась в нем до сих пор, не догадываясь об этом, но теперь мое сердце узнало свет, пришедший из-за моря и сияющий лишь здесь. Неужели меня накажут за стремление к свету, который манил твой народ, и в котором моему было отказано? Сумерки кажутся мне горьким уделом после того, что я узрела.
Она, полная страсти, смотрела теперь гордо, и горечь ее народа, Оставшихся, заставила ее стоять прямо и величественно. Синдэ больше не чувствовала себя крошечной и незначительной.
На некоторое время воцарилась тишина. Нолдо глядел на нее, и на его лице нельзя было прочесть никаких чувств. Он стоял подобно одной из многочисленных статуй этого дома: недосягаемый, благородный, мудрый — и свет Амана сиял в его глазах. Эрендис почувствовала, как ее гордость исчезает, тает, и она снова становится маленькой израненной синдэ, ничего не значащей и достойной порицания. Что за речью она тут разразилась, она, чей народ сотни лет назад отвернулся от света и с тех пор блуждал в сумерках, она, которая была так юна, что до этого еще никогда не покидала родных мест, она, кого заставила плакать красота этого места, потому что ей не доводилось видеть подобного. Смешно. Он рожден в сиянии Благословенного края и долго там жил, ему сотни лет, и он видел мир. Здешний край для него лишь слабое отражение Амана. Она перед ним — не более чем дикий ночной зверек, привлеченный слабым свет маленькой лампы, принятым за сияние луны.
— У тебя смелое сердце, маленькая синдэ, — прервал нолдо ее мысли. Она недоверчиво взглянула на него, но в его глазах в этот раз не было и тени насмешки, лишь странное выражение, которого она прежде не замечала и не совершенно не могла разгадать.
Он протянул ей руку.
— Пойдем, я покажу тебе кузницу.
Это было странно и непонятно. Ее глаза округлились от удивления. Нолдо, который лишь несколько часов назад чуть не сломал ей руку, сейчас смотрит дружелюбно? Этот жестокий нолдо, которого она намеревалась убить, чтобы защитить свой народ от его ужасных деяний? И никакого наказания, ни выговора за дерзкие  слова, а вместо этого дружеское приглашение в кузницу? Да что творится у него в голове?
По всей видимости, ничего хорошего, поскольку на его лице вновь появилась усмешка.
— Идем, я не кусаюсь. И я позволяю тем, кого до слез тронуло искусство моих рук, взглянуть на настоящие творения, — он с иронией поклонился и снова протянул руку.
Как зачарованная, она двинулась к нему, а, оказавшись рядом, воззрилась так, будто сомневаясь, что он в своем уме. Куруфин закатил глаза и вздохнул.
— О, Эру, — обратился он к небу, — я думал, что ты даровал ей ясный рассудок и способность узреть искусство и красоту, но я точно ошибся, раз она уставилась на меня такими пустыми и выпученными как у лягушки глазами!
Эти слова вырвали девушку из задумчивости. Она наградила его крайне сердитым взглядом, упрямо вздернула подбородок и схватила его протянутую руку.
— Наконец-то, пойдем, маленькая лягушка, — и вновь насмешки в его голосе хватило было на десятерых.


***
Чуть позже Куруфин обнаружил, что не может контролировать эмоции, что случалось с ним крайне редко. Усмешка, казалось, приклеилась к губам, и он не имел представления, когда она исчезнет. Что странно, это не беспокоило его и вполовину так сильно, как в обычных обстоятельствах.
Нынче обстановка в его кузнице были крайне далека от привычной. Веселая эллет птичкой прыгала на одной ноге по мастерской, разглядывала все круглыми от удивления глазами и хватала любопытными руками каждое изделие, на которое падал взгляд. При этом она неизменно бормотала что-то под нос, и изумленные возгласы то и дело вырывались из ее груди. Неутихающий поток синдарской речи напомнил нолдо щебет певчей птички, которая кружит около корзинки, полной зерна.
К его удовольствию она привела в ужасное замешательство работавших кузнецов. Некоторые застывали на месте и озадаченно глядели на каштановые кудри эллет, которая едва доставала им до груди. А она с упоением исследовала мечи, кольца, ожерелья, украшения или искусно сработанные ключи и что-то щебетала высоким голосом, чтобы в следующий момент оказаться уже в другом углу и осматривать другую кузню. Собравшиеся здесь нолдор выглядывали из мастерских и наблюдали за нежданным маленьким вихрем. Кто-то ругался, другие закипали от злости на синдэ, столь бесцеремонно заявившуюся в кузницу лучших мастеров к востоку от моря. Но многие, как и сам Куруфин, не могли удержаться от улыбки, видя вблизи такую самозабвенность и беззаботную радость юности. Это было редкое, но приятное ощущение — услышать в этом месте древней мудрости, среди камня и металла, веселый голос существа, чья оживленность рассеяла величественную тишину подобно тому, как первые теплые лучи весеннего солнца растапливают зимний лед.
Куруфин насмешливо покачал головой, подумав о том, как она всего полчаса назад, опираясь на его руку, ковыляла по запутанным переходам, задрав нос и с деланным равнодушием поглядывая как в его сторону, так и на окружающие красоты. Она, определенно, плохо притворялась, и нолдо ощущал, как дрожала ее рука от желания не только больше не прикасаться к нему, но и от растекавшейся по венам ярости и с трудом сдерживаемой глубокой ненависти. Он злобно притянул ее ближе, на что ее тело отозвалось легкой дрожью, а губы сжались. Если бы она настолько разъярилась, что больше не сумела бы скрывать свой секрет! Ибо во время утреннего столкновения он выяснил, что ни силой, ни болью, ни, тем паче, хитростью ее обороны не преодолеть. Ярость — вот ключ. Ярость толкнула ее утром на атаку с кинжалом, и только из ярости она раскроет свою тайну. А у него достаточно времени и довольно возможностей, чтобы разжигать ее гнев и подначивать. Одно его присутствие заставляло ее глаза упрямо сверкать, а находиться с ним рядом для эллет было почти невыносимо.
Но до сих пор ему не удалось вынудить ее на вспышку гнева, а как только они добрались до кузницы, маска ее невозмутимости пошла трещинами, и гостья принялась восхищенно рассматривать внутренность мастерской, где один из кузнецов как раз ковал сияющую сталь, которой предстояло превратиться в ослепительный шлем. У следующей наковальни с ее самообладанием было вконец покончено: она заворожено наблюдала за серебряными и золотыми браслетами, которые выходили из-под звонкого молоточка. К собственному изумлению, Куруфин и не подумал воспользоваться моментом. Он почувствовал теплоту в сердце, столь редкую для него. Он сам ставил кузнечное искусство превыше любых других занятий, даже охота отступала на задний план по сравнению с этим. От восторга на лице гостьи лед внутри начал таять, и он ничего не смог с этим поделать.
— Ну, иди уже, наконец! — скомандовал Куруфин, и она сразу перестала судорожно цепляться за его руку. Эллет взглянула на него неверяще и в тот же момент с воодушевлением ринулась вперед, как щенок, которого отпустили с поводка.
С широкой усмешкой он шествовал за ней по рядам, наблюдая, как она с детской жадностью радуется всем этим чудесным вещам, и тайком обменивался улыбками с друзьями, которые ошеломленно уставились на гостью. Потом он еще наслушается всякого, от непрозрачных намеков до язвительных шуточек, но их озадаченные лица того стоили.
Девочка оказалась действительно смелой. Она была не только достаточно дерзкой, чтобы настолько рискованным способом истолковать его приказ оставаться под крышей, а потом разглагольствовать по поводу вещей, о которых не имела ни малейшего представления. Нет, она еще и совершенно бесцеремонно бросилась в кузницу величайших мастеров нолдор и касалась таких произведений искусства, которые решительно не предназначались для рук таких маленьких синдар. Он не мог не удивиться ее бесстрашию и только диву давался, глядя, как бойко и легкомысленно она бросилась вперед. Она явно еще очень, очень молода, и ей не приходилось расплачиваться за безрассудную отвагу. Куруфин поймал себя на том, что смотрит на ее кудрявую головку почти с нежностью. Он раздраженно отмахнулся от этого чувства. Эта прыгающая от верстака к верстаку мнимая линдэ — просто нахалка, в ней нет ни капли уважения! Неудивительно, если окажется, что она и впрямь из зеленых эльфов, которые бродят без лорда по лесам Оссирианда, из тех кочующих чудаков, что застряли в своем развитии на той ступени, где его предки были тысячи лет назад! Кузницы Майремара даже показались ей отражением Валинора.
К его досаде полные злости мысли куда-то улетучились, когда она вдруг застыла, как вкопанная, затем медленно повернулась и взглянула на него огромными круглыми глазами. Взор сияющих карих глаз поразил его в самое сердце, и надо было быть совершенно каменным, чтобы такой взгляд не тронул самых нежных и сокровенных уголков души. В ее глазах светился такой изумленный восторг и счастливое восхищение, что его неприязнь практически растаяла и утонула где-то в недрах души.
Он точно знал, что она увидела. Куруфин подошел ближе, взял ее за руку и повел к небольшому двору в форме полумесяца, лежащему перед ними.
— Добро пожаловать в сердце Майремара, приют искусств в Средиземье. — Он, не скрывая торжества, величественно подошел к распахнутой двери. Эта кузница была предметом особенной гордости его мастеров. Ее выстроили из самого светлого камня, какой только удалось отыскать, и каждый резчик по камню вложил все свое умение. Так родился этот шедевр, подобный изящному, небольшому дворцу. Стены вздымались, словно воздушные, принимая прихотливые формы, в которых отразилось и мастерство, и благородство. Справа и слева от врат из белого дерева поднимались башенки, и звенящие от порывов зимнего ветра серебряные колокола на их шпилях звучали мягко и нежно над кузнями и городом внизу, мирно расположившимся у подножия холма. Когда они прошли врата, он, как обычно, благоговейно коснулся большой серебряной звезды, врезанной в дерево. Каждый ее луч оканчивался большим сияющим кристаллом. Ровайльталь потрясенно задержала дыхание. Куруфин усмехнулся.
— По-настоящему эти врата красивы ночью, — мягко заметил он, и ответ на ее вопросительный взгляд лишь загадочно улыбнулся, а затем повел гостью дальше.
Они вступили в небольшой внутренний двор, и Куруфин услышал восхищенный вздох своей спутницы. Ее нельзя было за это винить: он сам каждый раз испытывал восторг, когда входил сюда. Пол был отделан тем же белым камнем, из которого возвели само здание. Каменные плиты разных размеров, форм и текстуры под рукой мастера превратились в почти безупречной ровности пол. Идеальный круг, образованный стенами, напротив входа замыкал темно-серый каменный выступ.
Крытые аркады глубоко вдавались во внутренний двор, так что печи, наковальни, молоты, резцы и инструменты для шлифовки были надежно укрыты от ветра и непогоды. Из темно-серого возвышения почти в центре двора ключом била кристально чистая вода, которая лилась в широкую серебряную чашу в форме большого цветка. Оттуда она, лениво журча, перетекала в водовод, пролегавший по зданию и уходящий в другие кузни. В свете послеполуденного солнца белый камень и вода источника сияли и сверкали, словно соревнуясь в яркости.
Куруфин повернулся и взглянул на Ровайльталь. Она стояла, как громом пораженная. На глазах у нее блестели слезы, губы дрожали. Каштановые волосы переливались на солнце так, словно темно-красное пламя притаилось в глубине локонов, обрамлявших будто выточенное из слоновой кости лицо. На щеках горел бархатистый румянец, губы были подобны рубинам, а ее темные глаза светились. Куруфин задумчиво наблюдал. Он думал, что нашел в снегу простую гальку, а оказалось, что в его руке драгоценный камень. Она была достойна внимания. Ему еще не доводилось видеть равных ей по красоте детей средиземских лесов.
Как и равных по нахальству. «Не забывай, накануне она подстерегала тебя в чаще, а утром угрожала твоим собственным оружием», — попытался воззвать он к разуму. Напрасно: едва взглянув на нее, он отбросил все сомнения и улыбнулся той особенной улыбкой, что шла от самого сердца. Ее ответная улыбка была не менее искренней. Казалось, она тоже на время позабыла о своей глубочайшей неприязни к нему.
— Это самое прекрасное, что я видела в жизни, — произнесла эллет чуть дрогнувшим голосом. Куруфин грустно улыбнулся.
— Это память о моем доме. В этих кузнях слились воедино Тирион и Форменос. Здесь наша новая родина. Сердце Майремара — это лишь копия, но в то же время нечто новое и особенное. Это помогает унять тоску.
И все же воспоминания причиняют боль — воспоминания о том, что мы потеряли навсегда, опрометчиво оставили в гневе, с пылающими сердцами, не думая о том, что не будет возврата к домам, где мы провели детство, к улицам, где прошла наша юность, к кузням, где ковалась наша зрелость…
Он долго и печально смотрел в глаза эллет, а она задумчиво глядела на него. Но затем он взял себя в руки и вновь улыбнулся.
— Пойдем, покажу еще кое-что! — скомандовал Куруфин и, предложив гостье руку, с удовлетворением отметил, что в этот раз она не колебалась.
Он провел эллет сквозь аркады в крытую часть здания, где стоял длинный, покрытый темной тканью стол. На нем в беспорядке валялись шлифовальные инструменты всех размеров и тонкие резцы, больше похожие на иглы. Здесь Куруфин работал, пока не прервал занятие, чтобы сходить в свои покои за книгой об алмазах и наткнулся на беглянку. С момента их встречи в лесу из головы не шла одна мысль…
Куруфин отпустил руку эллет, склонился над столом и взял деревянную шкатулку, отделанную внутри темным бархатом. Бросил на содержимое испытующий взгляд, к своему удовольствию нашел, что все осталось на своих местах, обернулся к гостье и позволил ей посмотреть. Она прижала ладонь ко рту, что и было той реакцией, на которую он надеялся. Плод трудов сегодняшнего дня вызвал в нем законную гордость.
В шкатулке лежали снежинки самых разных форм и размеров. Вот только они были не из замерзшей воды, а из сверкающего горного хрусталя и алмазов. Сперва он опробовал идею на менее ценном материале и довольно скоро понял, как повторить изящную структуру снежных кристаллов. Результатом стали хрупкие, но прекрасные, сияющие, крошечные снежинки. Но настоящее искусство заключалось в том, чтобы заключить их в украшение, не повредив и сохранив их легкость.
Ровайльталь осторожно протянула палец и бесконечно бережно коснулась одного из кристаллов. На ее лице был написан восторг, блики алмазов отражались в темных глазах.
— И как это только возможно? — воскликнула она, неверяще глядя на снежинки, которые никогда не растают и не потеряют своего блеска.
Он вызывающе усмехнулся и приглашающим жестом указал на стоящий здесь же стул.
— Убедись сама, это возможно.
Эллет испытующе взглянула на него, затем озорно улыбнусь и захромала к стулу.
— Ну тогда покажи мне свое колдовство, нолдо, — последовал дерзкий ответ.
Куруфин недоверчиво посмотрел на нее. У этой девушки не было ни капли уважения, и рамки приличий явно были не для нее. Она абсолютно невозможна. Но в конце концов, ей придется ощутить последствия на собственной шкуре. Впрочем, не сейчас. Сейчас он должен доказать свою славу величайшего мастера нолдор.
Его недолго беспокоило, что делать это предстояло для наглой, недостойной эллет из мориквенди, которая вздумала подвергнуть сомнению его способности. Куруфин только рассмеялся, достал из поясного мешочка алмаз размером с ноготь большого пальца и перекатил камень в ладони, с удовольствием заметив изумление на лице эллет. А затем приступил к работе — наколдовывать ей снежинку, которую она никогда не забудет.

Вместо эпилога

Его лицо со слегка заострившимися чертами казалось вылепленным из белого алебастра. Никогда не ведавшие отдыха руки были спокойно вытянуты вдоль тела, с которого ужасно ровными складками ниспадал задрапированный на груди плащ.
Келегорм смотрел на брата, а тот так мирно лежал с закрытыми глазами, глазами которые уже не взглянут ни на что, пока не изменится мир.
Он отвернулся, сжав кулаки, не в силах выносить это зрелище. Расправил плечи.
— Где…? — хрипло спросил он. Заканчивать вопрос не требовалось.
Стоявшие с каменными лицами нолдор расступились. У противоположной стены покоилось тело Эрендис, укрытое до шеи темной тканью.
У Келегорма дернулась щека. Он потянулся, чтобы отбросить покров, но его руку перехватил оруженосец. Опасно сузив глаза, Келегорм медленно повернул к нему голову.
— Не надо, мой лорд, — ответил тот на невысказанный гнев. — Там… у нее отверстая рана на горле.
— Кто? — одними губами произнес Келегорм, бледнея от ярости. — Кто? — повторил он уже громче звенящим от гнева голосом. Кто посмел лишить его права расплаты?
Нолдор взирали на него столь же непроницаемо.
— Не знаю, мой лорд, — наконец ответил один из них, выступая вперед.
— Не знаешь?
— Нет, — он твердо взглянул ему в глаза. — Не знаю. Но надеюсь на прощение для того, кто исполнил наше горячее желание.
Келегорм вгляделся в стоящего перед ним воина. Тот смотрел прямо и открыто, и в его широко распахнутых серых глазах не читалось никакого сомнения.
Сын Феанора медленно склонил голову в знак согласия.
Над телом Куруфинвэ Атаринкэ Феанариона взметнулся и опал шелестящий алый шелк, и подобная снежинке серебряная звезда замерла на его холодной груди.